Плеть из воловьей кожи.

Автор Майк.

С конца 1950-х годов по начало 1960-х мы проживали в Уганде. Мы не были богатыми людьми, и потому, пока мы жили в Шотландии, у нас определенно никогда не было никаких домашних слуг, но в Кампале таковые есть у каждого - поэтому у нас была экономка (Джойс), младшая горничная (Джанетта) и, на пару дней в неделю, женщина (Маззи), что приходила стирать.

Была также Хизер, тринадцатилетняя дочь Джойс, и она училась в школе. Мы жили в красивом большом доме с огромным садом. Позади дома находились гараж и строение с комнатами прислуги. За ними было еще несколько дворовых построек, включая прачечную.

Мне было одиннадцать, когда мы впервые туда прибыли, и мысль заиметь всех этих слуг в самом деле была свежей. К сожалению должен признаться, что я бывал очень груб в разговорах с ними - мысль о том, что ты можешь заставить слугу сделать нечто, что тебе хочется, равно как и мысль, что можно быть реально грубым с пятидесятилетней женщиной (Джойс) и приказывать ей, казались восхитительными.

Как я уже указывал в других рассказах, мать моя была строгой и никогда не сомневалась, чтобы шлепнуть, когда чувствовала в том необходимость. В то время это все еще был "отшлеп" - по голому заду на ее коленях. Вероятно требовалось не более пяти минут с начала до конца, чтобы хорошенько меня отшлепать, но всегда казалось, что это длилось с полчаса, и я определенно издавал при этом много шума - пронзительно крича и вопя вначале и затем переходя ко вполне серьезному плачу.

Джойс, в частности, получала большое удовлетворение от метода моей мамы, и хотя достаточно долго я избегал того, чтобы она реально это увидела, казалось, что она никогда не находилась достаточно далеко, и мне часто приходилось сталкиваться с ее удовлетворенной ухмылкой, когда она видeла меня в слезах после отшлепа.

В конечном счете ей довелось таки увидеть меня во время наказания. Это случилось в тот день, когда я зашел на кухню, а Джанетта стояла там у раковины, моя посуду. Что-то меня внезапно толкнуло, я подкрался к ней из-за спины и задрал ее платье, получив замечательный вид на ее пухлый зад, упакованный в белыe панталоны. Она вскрикнула и обернулась, внезапно уронив из рук тарелку, которая громко разбилась о пол. Затем она разразилась слезами.

Джойс спешно пришла, чтобы увидеть весь этот беспорядок. Она достаточно успокоила Джанетту, чтобы та могла рассказать ей, что случилось. Она ухватила меня за руку и реально затрясла. Я подумал, что она меня убьет, но она потащила меня в другой конец здания, где находилась уже готовая к выходу из дома моя мать.

Мать разъярилась точно так же, как и Джойс. Она cхватила меня за другую руку, и, простимулированный несколькими хорошими крепкими пощечинами, я был утащен обратно на кухню, где плачущая Джанетта наводила порядок на полу.

Теперь мать прекрасно знала, что Джойс сказала ей правду, но настаивала на получении подтверждения от Джанетты. Затем она сказала: "Право, миледи, побудьте действительно здесь", - и вытащила кухонный стул. Я понял, что меня отшлепают прямо тут же. Я заплакал и попытался освободиться и убежать.

Но Джойс все еще держала меня за руку. Она подтянула меня к сидящей на стуле маме и держала, пока та расстегивала мои шорты и стягивала их вниз до щиколоток. Мои панталоны (да, темно-синие школьные панталоны) тоже были стянуты на щиколотки, и мама приступила. Я говорил, что пять минут воспринимались как полчаса - но все то, что было сейчас, смахивало уже на целый час.

Джанетта просто стояла с удивленно открытым ртом. Джойс с мрачным удовлетворением помогала матери, крепко удерживая мои запястья. Когда шлепки прекратились и я был отпущен, я буквально свалился с материнских колен и свернулся клубком на кухонном полу, все еще плача и стараясь стереть жар из своего зада.

Мама встала, взглянула на свои часы и рявкнула: "Теперь я опоздала". Она повернулась к Джойс и произнесла: "Он проведет остаток дня в кровати - убедитесь, что он там и остается". И она ушла.

Джойс снова схватила меня, заставила выпрямиться и потащила в мою спальню - очень недостойным образом, поскольку мои панталоны все еще болтались у меня в районе колен и сползали ниже. В спальне она стянула с кровати покрывало и толкнула меня туда. Она cтащила с меня туфли и носки, сдернула панталоны и затем потянула с меня футболку через голову. Она укрыла меня покрывалом и вышла, заперев за собой дверь.

Выходя, она покинула меня со словами: "Тебе нужна чертовски хорошая порка, а не отшлеп". У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять, что конкретно для Джойс могло означать "хорошая порка." Мне непривычно было слово порка, и я подумал, что полученный мной отшлеп уже далеко вышел за пределы понятия "просто хорошего".

И можете себе представить, я в конечном счете это узнал! Несколькими днями позже я пристал с этим вопросом к Хизер. К счастью, ее не было там, когда меня шлепали на кухне. Но она слышала об этом и дразнила меня за рев: "отшлепали по попке, как младенца". Я сказал, что она плакала бы тоже.

Затем я cпросил, шлепает ли ее Джойс, и в ответ она рассмеялась и промолвила: "Она не шлепает, она бьет вас так, чтобы вы это прочувствовали, - плетью из воловьей кожи." Конечно, я особенно настаивал на подробностях, чтобы узнать, что это за "плеть из воловьей кожи" такая. В конце она действительно показала мне это - она отвела меня за гараж в прачечной, и оно висело там на вбитом в стену гвозде.

Это походило на шотландский тоуз, но без хвостов. Оно было, наверное, тридцати дюймов длиной и трех дюймой шириной и тяжелое. Подобно тоузу, оно было сделано из жесткой негнущейся кожи - вы могли бы держать его почти прямо. Оно одновременно и отвращало меня, и пленяло - я дрожал от одной только мысли о том, как эта вещь приземляется на мой зад. В то же самое время я гадал, на что это было бы похоже и каково было бы увидеть, как им получает Хизер.

Она казалась весьма безразличной ко всем этим вещам, когда я спросил, сколько она им получает, она легко промолвила: "Ох, две или три дюжины".

Немногим позже мне случилось подслушать разговор между Джанеттой и Джойс. Мое внимание привлекло слово "порка." Итак, я слонялся вокруг, слушая из-за дверей.

Оказалось, что прачка Маззи увидeла Хизер "раздетой". Фактически, я был вовлечен в это дело, поскольку мы подначивали друг друга бегать вокруг гаража полностью нагими. Меня почему-то не увидели, а вот Хизер - да.

Так или иначе, последним словом Джойс было: "Девчонке давно пора получить хорошую порку, она отправится в прачечную этим вечером." В уме у меня немедленно возникло две мысли - первым делом пойти к Хизер и постараться убедиться, что она не расскажет о моем участии, и другая, что это, вероятно, возможность узнать, на что похожа хорошая порка плетью из воловьей кожи.

Мне удалось перехватить Хизер, прежде чем она вернулась домой, и сообщить ей об услышанном. Она вроде как презрительно сказала мне, что не расскажет, но определенно не была столь безразлична к ожидаемой порке, как притворялась ранее.

После обеда я следил краем глаза, кто где есть. В конечном счете я увидeл, как Джойс с Хизер бросают поливочный шланг и направляются на задний двор к прачечной, и сам последовал туда же.

Очевидно, Хизер сдержала свое слово и не вовлекла в это дело меня - она нашла совершенно неубедительную отговорку, что "ей было жарко". Джойс безостановочно это комментировала: "Жарко тебе было? Я тебе устрою жарко. Поглядим, сможем ли мы сделать твою попку горячей как огонь", - и тому подобное.

Они вошли в прачечную и закрыли дверь. К несчастью, я не мог ничего увидать, так как там не было никаких окон, но определенно слышал все. Она получила двадцать два удара, и те были крепкими. Хизер не кричала, она "хрюкала" при каждом из нескольких стартовых ударов, затем стонала и примерно на десятом ударе уже плакала.

Закончив, Джойс она пошла обратно в дом, оставив Хизер успокаиваться. Я прокрался вовнутрь и узрел, как Хизер в слезах прикладывает к заду влажную ткань. Я поразился, увидев ее зад, - если кто-то думает, что на чернокожих задах не видно следов порки, то они в корне неправы - еще как видно. А тут еще и рубцы, кожа была рассечена в нескольких местах, и те немного кровоточили.

Я действительно ее пожалел. Я сказал ей, как я сожалею, что стал причиной ее порки, - она ответила, что я еще буду сожалеть - и если бы жизнь была справедливой, то я получил бы то же самое. Я действительно чувствовал себя виновным, и после того, как лег тем вечером спать, я обнаружил, что меня влечет неким своеобразным обаянием мысль и самому получить такую же порку.

Cледующий день был субботой, и моя мама отсутствовала. Я продолжал сворачивать беседы с Хизер к теме порки и сказал ей, что в действительности это я должен был получить это вместо нее. Она согласилась, конечно - и я спросил ее, думает ли она, что Джойс тоже выдала бы мне это, если бы Маззи увидeла меня. Хизер была сыта по горло всеми этими разговорами и в конце концов сказала мне заткнуться - или идти и самому спросить Джойс.

В конечном счете я решил это сделать. Я с час слонялся около кухни, стараясь набраться для этого храбрости. Я почти уже сдался и был близок к тому, чтобы податься прочь, когда Джойс внезапно развернулась и рявкнула на меня: "Что ты тут торчишь, мальчик, ты что-то хочешь?"

Тут я перешел прямо к делу: "Джойс, я хочу вам кое-что сказать. Я в самом деле огорчен; это была вина не Хизер, а моя. Я тоже это делал. Я знаю, что вы ее побили, и это было нечестно. Это я должен был получить порку. Пожалуйста, не говорите моей маме."

Она была ошеломлена этим потоком слов. Она заставила меня говорить помедленнее, постепенно восприняла весь рассказ и осознала, в чем я признался. Первой ее реакцией было: "Хорошо, я думаю, мы просто запрем тебя в твоей комнате на день и посмотрим, что скажет твоя мама, когда вернется домой".

Теперь это определенно не соответствовало моему плану, ведь я просил ее не говорить маме, поэтому я отшагнул и спросил, не может ли она отшлепать меня сама.

Она фыркнула: "Я не отшлепаю - я возьму плеть из воловьей кожи и спущу шкуру с твоей попки". Минутой позже на нее снизошло понимание, что я требовал порки и она действительно может ее провести, и это ей реально понравилось, так что мы отправились в прачечную.

Я так нервничал в тот момент, что мои колени походили на студень и я едва мог идти, поэтому ей пришлось меня тянуть. Едва оказавшись в прачечной, она свирепо на меня глянула: "Живо снимай штаны!" Я запнулся, сняв шорты, и стоял там в короткой футболке и темно-синих школьных панталонах.

Она рывком развернула меня лицом к себе, cхватилась за их поясок и стянула их мне до колен: "Я не думаю, что тебе нужны будут эти трусы". Она схватила меня за левое запястье, сняла со стены плеть из воловьей кожи и всадила первый удар. Мои колени подкосились от этого шока, и я упал, снова был поднят и получил еще удар.

Вскоре она устала от этого и водрузила меня на большой бак для кипячения, так что голова моя оказалась почти что у него внутри, а ноги свисали по бокам. Так она могла удерживать меня на месте одной левой рукой, а другой взмахивала плетью.

И уж тут она разошлась - это никак не походило на отшлеп, это действительно была основательная порка. Я не хрюкал и не стонал подобно Джойс, я орал во все горло, а в конце просто уже не мог больше кричать и только плакал.

Закончив, она повесила плеть, сняла меня с бака и, саркастически похлопав по щеке, промолвила: "Здорово же ты узнал! Не забывай это, есть еще множество причин получить тем же самым." И она оставила меня пытаться оправиться от порки.

Хизер чуть позже прокралась внутрь и выразила мне сочувствие - она утерла мне слезы, а рубцов у меня оказалось даже больше, чем у нее. Она сказала, что мне дали двадцать девять ударов - то есть столько же, сколько и ей, плюс "премия."

Когда я перебрался обратно в дом, Джойс посмотрела на меня со страшным удовольствием. Она промолвила: "Позволь взглянуть на эту попку", и, развернув меня кругом, стянула вниз мои шорты и панталоны.

Она поцокала языком на это зрелище и, сказав мне, что лучшим лечением будет "свежий воздух", сняла затем с меня шорты и панталоны, и мне пришлось провести остаток дня, ходя в одной моем короткой футболке, как маленькие дети в деревнях.