Наказание Коллинса. Часть 2.

Автор Хуан Сантьяго (Paliza3000@yahoo.com).

Я оставался в своем углу весь остаток дня, без обеда, и, усталый и голодный, в надлежащее время отправился с отчетом в директорский кабинет, когда, наконец, был отпущен.

Директор, доктор Рой Уилмингтон, ждал меня. Впереди меня стояли еще три мальчика, и, когда последний из них, орущий и с раскрасневшимся лицом, появился оттуда и поплелся домой, я осмелился войти в страшный кабинет.

"Хорошо, Коллинс," - сказал он, держа в руке лист бумаги, - "кажется, мистер Грэхем тоже не радуется вашему представлению. Дюжина розог, не правда ли? Кажется, это довольно терпимо для мальчика, который, как меня информировали, не находит нужным приложить даже минимальные усилия к своей школьной работе. Одна дюжина - это для маленьких мальчиков, которые швыряются карандашами в классе." Он резко закашлялся, что должно было означать смех.

"Пожалуйста, сэр," - услышал я свой голос, хотя и обещал себе ни о чем не просить, - "мистер Грэхем уже дважды высек меня сегодня прутом. Может Вы меня отпустите, сэр? Один-единственный раз?" Голос этот, даже для меня самого, звучал раздражающе жалко и плаксиво.

Доктор Уилмингтон, кажется, не слушал; он выбирал один из березовых прутьев, что держал для пропитки в большом шкафу. Удовлетворившись, он подошел туда, где стоял я, окаменевший, не отрывавший взгляда от пола, дрожа как желе при землетрясении. "Пожалуйста, сэр?"

"Спускай свои шорты и принеси сюда колоду," - было ответом директора, стряхивающего капли с прута.

Я заплакал. "О, сэр, пожалуйста, не секите меня снова. Мой низ так болит. Можно по крайней мере отложить это на несколько дней, сэр?"

"Я думаю, мы сделаем восемнадцать ударов, ты это говоришь?" - промолвил он. - "Теперь принеси колоду и прими нужную позицию, если не хочешь еще больше. У меня нет возражений выдать тебе и две дюжины, если ты настаиваешь."

Итак, я спустил свои шорты до колен и, придерживая их одной рукой, приволок деревянную колоду из дальнего угла комнаты на место, указанное директором. Затем я встал на колени на подножке и перегнулся через верхнюю ее часть с мягкой обивкой. На дальней стороне имелись две ручки, за которые я ухватился, когда доктор Уилмингтон быстро зафиксировал прикрепленными к колоде ремнями мои запястья. Затем он корректировал деревянную доску между моими коленями, пока мои бедра не раздвинулись на предельное расстояние, и замкнул их на этом месте. Я лежал беспомощный, с широко распростертым голым задом, готовый получить все, что решит выдать мне директор.

Доктор Уилмингтон стоял надо мной с розгой в руке и осматривал мои высеченные прутом ягодицы.

"Хм, оказывается, мистер Грэхем хорошо и должным образом поработал над твоим задом. Эти полосы глубокие и с хорошим интервалом между ними. А те на бедрах хорошенько заходят вовнутрь, где они наиболее эффективны. Да, мистер Грэхем знает, как обращаться с упрямыми мальчуганами."

Я растянулся там, не в состоянии шевельнуться, ожидая неизбежного. Я скорее чувствовал, чем видeл, как директор поднимает розгу, затем слышал шипение, когда она рассекала воздух, пока не приземлилась с резким свистом на нижнюю часть моих ягодиц. Мое тело сотряслось от удара, и секундой позже я ощутил горячий, жгучий укус по всем моим ягодицам и между ними. Вот это боль! Подобно уколам сотен горячих игл. Я громко завопил.

"Не о чем плакать, мальчик," - уверил меня директор. - "По крайней мере, пока еще не о чем. Это я еще только примеряюсь. Хотя следующий ты уже можешь почувствовать."

И я это почувствовал. Практически по тому же месту, но на какую-то малость пониже, прутья захлестнули в расселину моего зада, укусив также и между ног. Я опять взвыл и услышал смешок мужчины.

"Да, это жалит, не так ли? Давай поглядим, как почувствуется следующий."

Когда я снес первые шесть ударов, я плакал и рыдал, покрывался потом, болело все от талии до колен, словно меня освежевали в самых нежных местах.

"Ладно, этот прут свое отработал," - с большим удовлетворением промолвил директор. - "Давай-ка возьмем свежий." Он швырнул обломок прута в корзину отходов и возвратился к шкафу, чтобы достать новый.

Следующие шесть ударов были, конечно, еще хуже, но я не мог уже орать хоть сколько-нибудь громче. Я охрип, и мои извивания и верчения на колоде, пусть и безрезультатные, чтобы отвратить тяжелые удары, утомили меня. Я лежал там, тяжело дыша, смирившись и испытывая боль по всему телу.

"И теперь последние шесть," - произнес шутливым речитативом доктор Уилмингтон, принося свежий прут из своих никогда не истощающихся запасов. - "Ты знаешь, мне сейчас едва видны рубцы от прута мистера Грэхема. Весь зад настолько красный и исполосованный, что трудно даже сказать, пороли ли тебя прежде прутом." Он рассмеялся и со всей силой хлестнул березовой розгой по нижней части моих ягодиц.

Теперь я только хныкал при приземлении каждого удара, слишком изнуренный, чтобы делать что-то еще, но надеясь, что наказание вскоре должно закончиться. Я пытался считать, но даже счет до шести оказался слишком трудным, так как я старался справиться с болью по всему моему заду, поэтому он дал мне два удара лишних. Только когда директор бросил остатки третьего прута в корзину, я понял, что моя порка заканчивается. Я расслабился на колоде и молча плакал.

Доктор Уилмингтон стоял за моей спиной, любуясь делом своих рук. "Да, - сказал он, - это было для тебя очень полезно. Я уверен, ты не позабудешь, что в следующий раз надо работать упорнее, и должным образом запомнишь свой урок. Я скажу мистеру Грэхему непременно обеспечить контроль, чтобы он покрепче держал тебя в узде и не жалел прута во время уроков. Я также напомню ему сообщать мне о любых отклонениях в твоем поведении, чтобы я мог высечь тебя снова. Может быть, на следующий раз это будет четыре дюжины. Кто знает?"

Он дал мне полежать там, пока прятал свои бумаги в большой портфель, изредка позглядывая на меня, словно перепуганный я мог уйти, не предупредив его. Но этого можно было никак не опасаться, так как я был связан; я лежал там со все еще широко разведенными и вероятно кровоточащими ягодицами, не в состоянии и шевельнуться.

По всей видимости лишь двадцатью или тридцатью минутами позже он, наконец, отвязал меня и разрешил встать. Не сказать, чтобы это было легко для меня. От слезания с колоды зад мой так заболел, что я с трудом мог стоять. Когда он сказал мне натянуть шорты, я запищал от боли, наклонившись, а когда я натянул эту ткань на свой поврежденный зад, то чуть не упал в обморок. Я ощущал слабость в коленях и весь трясся, когда медленно застегивался.

Директор с портфелем в левой руке резко шлепнул меня по горящему заду, промолвив: "А теперь шагай, мальчик. И не забудь отдать эту записку своим родителям. Я надеюсь, у них тоже будет с тобой небольшой разговор. Я так понимаю, что твои родители озабочены, что наша школьная дисциплина недостаточно строга. Я надеюсь, что состояние твоего зада докажет им, что она в норме". Он усмехнулся и подпихнул меня на выход. Он следовал сразу за мной, когда я шел по коридорам к выходным дверям. Я чувствовал его глаза на заднем месте моих тесных шорт и на рубцах, спускавшихся по моим бедрам. Затем он пошел к местной парковке, а я начал свой долгий путь домой, ощущая боль при каждом шаге.

Когда я вернулся домой, моя "мать" уже меня ждала. Она была раздражительной, сварливой женщиной с тонкими губами, длинным носом и холодными синими глазами.

"Мистер Грэхем позвонил мне несколько минут назад," - сказала она, глядя на меня с отвращением. - "Ты даже не можешь вести себя пристойно? И не учишь уроки? Что это за дела с тобой? Ступай со мной наверх."

Она взяла меня за ухо и потащила вверх по лестнице и в мою комнату.

"Положи свои книги на стол и иди работай. Я хочу увидеть пятистраничный отчет о причинах твоих сегодняшних порок и что ты из них вынес. Если я вижу хоть какие-то ошибки в орфографии или грамматике, или если твой почерк окажется ненормальным, я не колеблясь попрошу твоего отца устроить тебе еще одну крепкую порку, независимо от того, насколько там болит твой чувствительный зад. В любом случае он может захотеть наказать тебя за твое позорное поведение в школе. Мы посмотрим. Теперь иди работай."

Она ждала, пока я не открыл тетрадь и осторожно разместил свой "чувствительный" зад на жесткой скамье. Только после того, как я достал карандаш и принялся писать, она оставила меня, закрыв за собой дверь. Склонившись над своей работой, я услышал, как ключ повернулся в замке.

Когда после ужина мой "отец" позвал меня в свой кабинет и спустил с меня шорты, он присвистнул. "Да, мой мальчик, я прочитал записку мистера Грэхема, в которой он особо рекомендует, чтобы тебя крепко наказали независимо от того, на что выглядит похожим твой зад. Я склонен согласиться с ним. Многие ошибки, что он описывает в своей записке, не могут пройти безнаказанными здесь дома. Мы приняли тебя как нашего сына и потому будем дисциплинировать тебя как сына. Сейчас, когда твои шорты уже спущены, тебе остается только наклониться и получить это здесь и сейчас."

Он прошел к своему столу и взял оттуда тяжелый тоуз. У меня захолонуло сердце, но я знал, что протестовать бесполезно. Я наклонился. Туго натянутая кожа на моем покрытом рубцами заду снова оживила боль в каждой из пересекавших его полос.

"Колени держи прямо, пожалуйста," - сказал мой отец, заняв нужную позицию. - "Ты получишь десять ударов по каждой из ягодиц. Ты заслуживаешь двух дюжин прутом, но поскольку твой зад уже выглядит достаточно хорошо наказанным, сегодня вечером будет тоуз. Послезавтра же будет дюжина ударов прутом. Покомпактнее, пожалуйста." Взяв меня за загривок, он толкнул мою голову еще ниже.

Моя мать пришла понаблюдать, когда услышала мои первые крики от боли. Она кивала на каждый громкий удар, когда толстый ремень хлестал мою левую или правую ягодицы.

Мои визги и болезненные крики не произвели впечатления ни на одного из них. После пяти ударов по каждой стороне мои колени завиляли.

"Колени прямые, я сказал," - напомнил мне отец. - "В следующий раз согнешь их, и я выдам тебе три дополнительных удара по каждой стороне."

Еще несколько жестких ударов, и матери пришлось давить мне на плечи, чтобы удержать на месте. "Дай ему те три дополнительных," - посоветовала она отцу, - "чтобы научить его надлежащему поведению во время наказания."

Незадолго до окончания я снова согнул колени и был награжден еще тремя дополнительными ударами, что в общей сумме составило тридцать два удара по моим и так уже болезненным ягодицам. Когда это, наконец, закончилось, мать отвела меня обратно в мою комнату, неся мои шорты.

"Я сделаю тебе ванну, пока ты раздеваешься. После этого ты завершишь свою школьную работу и ляжешь спать. Я проконтролирую, чтобы утром в среду перед завтраком ты первым делом получил эту дюжину ударов прутом. Мы подписали записку мистера Грэхема, добавив, что он не колеблясь должен применять к тебе прут всякий раз, когда думает, что это оправдано. Я надеюсь, что в дальнейшем ты станешь работать упорнее, и я не хочу больше слышать никаких докладов, что ты неуважителен к учителю. Мы знаем, как важна твердая рука, когда имеешь дело со столь юными мальчиками, и, как это ни огорчительно для нас, мы будем наказывать тебя всякий раз, когда ты в этом нуждаешься, и настолько серьезно, как это может быть оправдано, пока ты, наконец, не поймешь, как должно вести себя мальчику."

Я лежал на животе, держась за зад. Кожа была очень чувствительной и болела, и вся поверхность от середины ягодиц до середины бедер, казалась на ощупь изрубцованной и вспухшей. Пульсация тех полос не давала мне заснуть, и я мог слышать, как мои "родители" переговаривались в своей спальне.

"Мальчик действительно отбился от рук," - сказала мать. - "Ты был слишком мягок с ним последние несколько лет. У моей подруги, ты ее знаешь, Джудит Дерн, есть одиннадцатилетний сын, и она говорила мне, что ее муж Джек порет мальчика прутом по меньшей мере три раза в неделю. Он всегда был недисциплинированным мальчиком, но теперь, когда он стал ближе к половому созреванию, они чувствуют, что с ним необходимо обращаться строже. Они обычно выдают ему шесть или восемь ударов прутом для младших, но теперь, в одиннадцать лет, он дорос до прута для старших и дюжина ударов - его обычная доза. Мы должны сделать то же самое с нашим мальчиком, пока не станет слишком поздно. Ему исполнится одиннадцать через семь месяцев, и нам не захочется иметь те же проблемы, что у Дернов."

Отец хмыкнул. "Полагаю, что ты права. По крайней мере с ним должным образом обходятся в школе. Мне нравится этот парень Грэхем; он знает, что хорошо для мальчишек этого возраста. Когда я говорил с ним в последний раз, его средством от мальчишеских проказ был, по его словам, прут, прут и еще раз прут. Частые серьезные порки прутом в конечном счете вводят их в рамки. К счастью, директор с ним согласен и с энтузиазмом сечет розгами тех мальчишек, которых посылают к нему для наказания. Ты же видела зад нашего мальчика. Он несомненно знает, как обращаться с розгами. Я видeл следы их повсюду, в самых скрытых щелочках и уголках."

"Да, березовая розга и предназначена для достижения тех мест, куда не может добраться прут. Я стараюсь использовать в там тоуз, и это кажется вполне эффективно. Нам просто следует применять это к мальчишескому заду более часто, более широко и более убедительно."

"Хорошо, в среду я применю к мальчику прут для старших и посмотрю, как он на это отреагирует. Прут весьма тяжелый и чуть ли не в сантиметр толщиной. Это определенно должно оказаться эффективным после дюжины ударов с хорошей силой."

Этот разговор тоже не придавал надежд и не вводил меня в очень уж расслабленное расположение духа. Тем не менее, через некоторое время я погрузился в тревожный сон, полный сновидений, сновидений о голых задах, прутах и березовых розгах. Рано проснувшись на следующее утро, я не чувствовал себя отдохнувшим. Когда я шел в школу, зад мой все еще болел при каждом шаге и от опасений у меня подводило живот. Высечет ли мистер Грэхем меня сегодня снова? Что должно случиться, когда мой отец применит ко мне прут для старших? Очень тревожные мысли никак не улучшали в этот день мою школьную работу. Мистер Грэхем не был доволен. Или же был?